Вернуться   ::AzeriTriColor-Форум:: > Азеритриколор > Наука, культура, искусство, литература > Литература

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
Старый 07.01.2007, 14:50   #1
Местный
 
Регистрация: 01.09.2006
Сообщений: 5,202
Сказал(а) спасибо: 137
Поблагодарили 345 раз(а) в 239 сообщениях
Вес репутации: 66
IuM на пути к лучшему
Мои фотоальбомы
Отправить сообщение для IuM с помощью AIM Отправить сообщение для IuM с помощью Yahoo

По умолчанию

ХОРОШО ЛИ ИЗРЕЧЕНИЕ: «ЖИВИ НЕПРИМЕТНО»?

1. Однако же автор этого афоризма сам не пожелал остаться в безвестности: ведь эту мысль он для того и высказал, чтобы незамеченным не остаться, как слишком ловкий хитрец, от призыва к бесславию получающий несправедливую славу. «Противен мне мудрец, не мудрый для себя». Подражатели Филоксена, Эриксидова сына, и сицилийца Гнатона, большие гурманы, говорят, сморкались в тарелки, чтобы, отбив у сотрапезников аппетит, самим объедаться деликатесами. А завзятые честолюбцы клевещут другим, будто соперникам в любви, на славу, чтобы добиться ее, не встречая сопротивления, и действуют подобно гребцам: как те, сидя лицом к корме, двигают корабль в направлении носа, ибо обратное течение от ударов весел подхватывает и толкает судно вперед, так и дающие этого рода советы гонятся за славой, как бы от нее отвернувшись. Иначе зачем было говорить такое, зачем писать и, написав, издавать на грядущие времена, если он желал остаться в безвестности? Или хотел остаться безвестным для современников тот, кто искал славы даже среди потомков?
2. Впрочем, довольно об этом. Разве само изречение не постыдно? «Живи неприметно». Словно гробокопатель? Неужто жить — это настолько позорно, что мы мы должны друг от друга скрываться? А я бы сказал так: «Даже прожив позорную жизнь, не старайся этого скрыть, но напротив, откройся, образумься, покайся, чтобы не остаться бесполезным, если ты добродетелен, или неисцеленным, если у тебя есть пороки. Но лучше бы ты уточнил и разъяснил, кому именно ты это предписываешь. Если — невежде, негодяю, глупцу, то это все равно, что сказать: „Скрывай, что у тебя лихорадка“, или: „Скрывай, что у тебя горячка, чтобы о тебе не узнал врач. Спрячься где-нибудь в темном углу, чтобы никто не знал о тебе и твоих болезнях“. Ведь и ты, в сущности, говоришь то же самое: „Давай, болей неизлечимой и пагубной болезнью порока, скрывая свое озлобление, свои неудачи и переживания, боясь предоставить себя тем, кто может тебя успокоить и исцелить“. А ведь еще в древности больных выставляли в многолюдных местах, и всякий, кто знал эффективное средство, потому что сам испытал подобный недуг или исцелил болевшего той же болезнью, советовал его тому, кто в этом нуждался; так, собираемая по крупицам от людей знающих, говорят, и возникла великая медицина. А ведь так же следовало бы открывать для всех и нездоровую жизнь, и душевные муки, чтобы каждый, исследуя образ мыслей больного, говорил: „Ты разгневан? Остерегайся того-то“, „Завидуешь? Делай то-то и то-то“, „Ты влюблен? И я когда-то любил, но раскаялся“» Между тем, отрицая, утаивая, скрывая свои пороки, люди их только укореняют в себе.
3. А если ты призываешь быть неприметными и безвестными людей добродетельных, то тем самым Эпаминонду ты говоришь: «Не военачальствуй», Ликургу: «Не законодательствуй», Фрасибулу: «Не тираноубийствуй», Пифагору: «Не учительствуй», Сократу «Не философствуй», да и прежде всего, Эпикур, ты говоришь самому же себе: «Не пиши друзьям в Азию, не вербуй себе поклонников из Египта, не опекай лампсакских эфебов, не рассылай свои книги, демонстрируя всем и каждому свою мудрость, и не отдавай распоряжений насчет собственных похорон». К чему эти совместные трапезы? К чему общие собрания единомышленников и близких? Зачем тысячи строк, написанных к Метродору, Аристобулу и Хайредему, да еще усердно отделанных, чтобы и посмертно те не остались забыты, если добродетели ты предписываешь забвение, искусству — бездействие, философии — молчание, а благотворительности — безвестность?
4. Если же славу ты устраняешь из жизни, подобно тому, как светильники убирают с пирушки, чтобы во мраке предаваться всяческим удовольствиям, тогда правилен твой совет «жить неприметно». Еще бы, если я намерен жить с гетерой Гедеей и сожительствовать с Леонтией, «наплевать на прекрасное», а «радости плоти» почитать за высшее благо, тогда мне действительно нужен мрак черной ночи, и. таким целям требуются забвение и безвестность. Если же кто из физиков, исследующих природу, воспевает бога, справедливость и промысел, или кто-то из этиков — закон, общество и политическую активность, а в политике предпочитает выгоде благородство, тогда зачем ему жить неприметно? Чтобы никого не воспитать, никому не стать образцом для подражания и прекрасным примером? Если бы афиняне не приметили Фемистокла, Эллада не отразила бы нашествие Ксеркса; если бы римляне не узнали о Камилле, не устоял бы и сам город Рим; если бы Дион не был знаком с Платоном, то не обрела бы свободу Сицилия. Так же как свет, на мой взгляд, делает нас не только видимыми, но и полезными друг для друга, так и известность приносит добродетели не только славу, но и находит ей применение. Эпаминонд, до сорока лет оставаясь безвестным, ничем не был полезен фиванцам, зато позднее, облегченный доверием и властью, спас свой погибающий город, а порабощенную Элладу освободил, явив свою добродетель сияющей славе тем, что проявил ее вовремя. «Блистает лишь пока его используют, пустой же и заброшенный ветшает» не только «кров», как говорит Софокл, но и человеческий нрав, влекомый к упадку и разложению бездействием, порожденным безвестностью. Пустое безделье и сидячая, праздная жизнь иссушают не только тела, но и души, и как вода, затененная и лишенная света, или непроточная и застойная, загнивает, так и природные таланты, сколь бы хороши они ни были, от бездеятельного образа жизни, похоже, гибнут и старятся.
5. Неужто ты не видишь, что с наступлением ночи сонная вялость завладевает телами, и души охватывает бессильная немощь, и рассудок, сжавшись от бездействия и уныния, чуть трепещет, как язычок тусклого пламени, бессвязными сновидениями, как бы намекая человеку на происходящее наяву, «а когда разгоняет лживые сновидения» восходящее солнце, и как бы смешав воедино, пробуждает и оживляет светом деятельность и сознание каждого, тогда, по словам Демокрита, «питая с приходом дня новые помыслы», люди, связанные, как прочной нитью, взаимным стремлением, поднимаются, каждый со своего места, к повседневным занятиям.
6. А я полагаю, что и самая жизнь, и, шире, существование и причастность к рождению даны человеку божеством для известности. Он — незрим и неведом, носимый во всех направлениях в виде рассеянных мелких частиц, но когда рождается, то, сгущаясь в себя и обретая размеры, начинает светиться, становясь из незримого зримым и из невидного видимым. Ведь рождение — это путь не к существованию, как утверждают иные, а к известности о существовании. Ведь оно не творит рождаемого, но лишь выявляет его, равно как и разрушение сущего не есть устранение в небытие, а скорее увод в незримое распавшееся на части. Вот почему солнце, считая его, по древним и исконным обычаям, Аполлоном, называют Делосским и Пифийским, а господина потустороннего мира, кем бы он ни был, богом или демоном, называют, как если бы, распадаясь на части, мы переходили в невидимое и незримое состояние, «властителем незримой ночи и ленивого сна». Я думаю, что и самого человека древние называли «светом» именно потому, что каждому, в силу родства, присуще неудержимое желание узнавать и быть узнанным. Да и саму душу некоторые философы считают, в сущности, светом, доказывая это, среди прочего, тем, что из всего существующего душа больше всего тяготится безвестностью, ненавидит все смутное, и приходит в смятение от темноты, полной для нее страха и подозрений, зато свет для нее так сладостен и желанен, что без света, во мраке, ее не радует ничто из вещей, по природе своей приятных, но, примешиваемый ко всему, словно приправа, он делает радостным и отрадным всякое наслаждение, всякое развлечение и утеху. Тот же, кто ввергает себя в безвестность, облекается мраком и заживо себя погребают, видимо, тяготятся самим рождением своим и не хотят бытия.
7. Ведь природу славы и бытия показывает обитель благочестивых: «там даже ночью им светит яркое солнце, а средь лугов, покрытых пурпурными розами», расстилается равнина, пестреющая цветами плодоносных, пышных, тенистых дерев, и бесшумно текут полноводные реки, а сами они, прохаживаясь вместе и мирно беседуя, проводят время в воспоминаниях и разговорах о тех, кто родился и существует. Третья же дорога, сбрасывающая души в мрачную бездну, предназначена тем, кто прожил нечестивую, беззаконную жизнь. «Отсюда изливают беспредельный мрак медленные реки угрюмой ночи», принимая в себя и окутывая безвестностью и забвением наказуемых. Ведь коршуны не терзают вечно печень злодеев, погребенных в земле (она давно без остатка сгорела или истлела), и таскание тяжестей не изнуряет тела наказуемых (ибо «крепкие жилы уже не связуют ни мышц, ни костей их», и нет у мертвых остатка тела, могущего принять тяжесть заслуженной кары), но поистине, есть лишь одно наказание для проживающих порочную жизнь: бесславие, безвестность и исчезновение, бесследно устраняющее их в угрюмые воды Леты, погружающее в бездонную морскую пучину, влекущее за собой никчемность и бездействие, а также полное бесславие и безвестность.

Плутарх.

IuM вне форума   Ответить с цитированием
Старый 07.01.2007, 15:07   #2
Местный
 
Регистрация: 01.09.2006
Сообщений: 5,202
Сказал(а) спасибо: 137
Поблагодарили 345 раз(а) в 239 сообщениях
Вес репутации: 66
IuM на пути к лучшему
Мои фотоальбомы
Отправить сообщение для IuM с помощью AIM Отправить сообщение для IuM с помощью Yahoo

По умолчанию

Я стою на краю скалы и смотрю восход солнца... Разве не все повторяется в этом сияющем мире?

Такова моя вера.

IuM вне форума   Ответить с цитированием
Старый 09.05.2007, 23:59   #3
Местный
 
Регистрация: 01.09.2006
Сообщений: 5,202
Сказал(а) спасибо: 137
Поблагодарили 345 раз(а) в 239 сообщениях
Вес репутации: 66
IuM на пути к лучшему
Мои фотоальбомы
Отправить сообщение для IuM с помощью AIM Отправить сообщение для IuM с помощью Yahoo

По умолчанию

<div align="right">Перевод © IuM</div>

<div align="center">История, записанная на папирусе</div>

<div align="center">Алисá Ниджат</div>

«... Имя мое Нофрет, сын Менхепера и благородной Сенмут. Тень великой пирамиды Хуфу лежит на нашем скорбном мире, простираясь до самых его пределов. И золотая колесница повелителя обоих миров, фараона Тутмоса Семнадцатого сверкает вдали в лучах его бессмертной славы...»

Я не знаю, сколько нас было. Может сто, тысяча, тьма, не знаю...
Люди каждого племени шли отдельно и у них были свои цари, или исполнители воли фараона; точнее обладатели одежд царей. Были среди нас и обладатели одеяний знатных господ, высших сановников, писцов и простого люда.
Сначала я не знал людей, которых судьба выбрала мне спутниками. Лишь много позже мне довелось узнать, что те, кто поддерживали меня во время тяжких переходов и утирали мои горькие слезы были отцом и матерью. А дети, что играли и ссорились со мной были братьями и сестрами. Вообще, все вышедшие в этот дальний путь двигались племенами, охватившими пыльную равнину пустыни от края до края. Среди других наше племя выделялось своей сплоченностью и воинственностью; наши люди часто нападали на других и грабили, стаскивали с повозок и коней и отнимали одежды.
И все шли. Люди шли, задыхаясь от пыли, разговаривая и крича, плача и смеясь, приказывая и умоляя. Но никто не останавливался! Ибо про такого говорили, что он уже достиг пределов пути, снимали одежду и оставляли в пыли, стлавшейся за идущими. Никто не знал, что случилось с ними, да и кого это интересовало... Только и знали, что он отстал от идущих.
Одежды значили для нас все. Люди были одеждами и из-за них вспыхивали кровавые столкновения, слышались горькие жалобы... С детства я привык к тому, что люди меняли одежды. Однажды пыль поднялась такая, что мы с трудом различали друг друга. Вдали слышались дикие вопли, лязг оружия и стенания. Когда же пыль спала, мы узнали, что царская одежда перешла к другому человеку. Дед мой, видевший много таких проишествий, тихо поведал мне, что знает человека, овладевшего царскими одеждами. Раньше он был обладателем одежд конюха. Скоро мы увидели бывшего конюха, надменно сидящего верхом на великолепном скакуне. Ярко сверкали золотые украшения на царской одежде. Дед, не отводя глаз от него, прошептал:
- Да, повезло конюху... Но только я уже видел несколько конюхов, сменивших друг друга на царском престоле.
Один из идущих был обладателем одежд богача. Рядом с ним шли люди, одетые в платья слуг; они кормили его и ухаживали за ним, а один забавлял, кувыркаясь в придорожной пыли. Но когда взошло солнце, мы услышали звуки яростной борьбы у наших соседей. Тут отец послал меня узнать, что же произошло. Подойдя, я увидел, что богач, трясясь, покорно отдает свои одежды шуту. Теперь уже шут восседал на коне, наслаждаясь вкусными явствами. А бывший господин его, забыв о недавнем сане, так потешно подпрыгивал, забавляя своего нового хозяина, что все окружающие онемели от изумления.
Так дни проходили за днями, а мы все шли. Впервые я стал приглядыватся к одеждам отца и деда. Их одежды были белыми и никогда не менялись. Когда я спросил у деда причину этого, он ответил:
- Люди подобные нам редко меняют свои одежды. Наше дело – оберегать от страданий погибающих от бедности и притеснений сильных мира сего. Пока мы сами не достигнем конца пути, мы постоянно смываем пот и кровь простых людей.
- Значит, ни ты, ни отец никогда не надеваете одежды царей, - опечалился я.
Дед, усмехнувшись, погладил мою голову и проговорил:
Но у нас есть другой обычай: мы никогда не надеваем одежд конюхов.
Тут вмешался отец:
- Зачем же, вот несколько лет тому назад один из таких, как мы, надел царские одежды.
Дед помрачнел.

<div align="center">...</div>

...Дни шли, поднималось солнце на заре, золотя изгиб небосвода нежным румянцем. Тянулись долгие, тихие вечера. Люди ничего этого не замечали, они были очень заняты. Я все больше походил на отца. Отец – на деда. Дед мой был весь в пыли...
А кругом все меняли одежды. Судебный крючкотвор становился важным господином, богач – бедняком, свинопас – царем, писец – продавцом одежд, цирюльник поэтом... Шум и гам от ссорящихся людей не прекращались ни на минуту.
Однажды вдали поднялся дикий крик. Дед, увидев мой испуг, спокойно проговорил:
- Спи внучок, в дороге и не такое случается. Иногда одежды меняют сразу миллионы людей...
- Как же так, дед, как это миллионы сытых людей разом становятся бедными и несчастными?
- Да и не только это, часто в один день множество господ могут стать рабами.
Странно, мы шли день и ночь, но никто не жаловался на усталость и тоску. Ведь все были так озабочены приобретением различными путями новых украшений и одежд, что у людей не оставалось ни мгновения свободного времени. Лишь видели, что прошел день, наступила ночь и ничего более... Многие не видели и этого.
Никто не знал, куда мы идем. Когда я спросил у деда, он ответил:
- А никуда. Просто так, идем, чтобы идти.
Пыль от множества путников застилала все вокруг. А вдали сверкал красками прекрасный мир, где есть могучие горы, чьи склоны покрыты белыми ледниками, текущие полноводные реки с растущими на берегах деревьями, шелестящими листвой под музыку тихого ветерка и синие моря, полные глубоких тайн. Никто не видел, не хотел видеть... Все были заняты своей одеждой.
Однажды мы заметили впереди какое-то сияние. Всмотревшись, мы увидели, что это всадник, одетый в ослепительную белую одежду. Миллионы людей, пораженные, разглядывали драгоценности на его платье и оружии. Дед сказал:
- Это молодой завоеватель нашего мира, внучок. Смотри, через несколько мгновений он исчезнет. О нем останется только память, имя.
И в самом деле, не успел дед договорить эти слова, как великолепное сияние погасло. Началась оголтелая борьба за опустевший престол великой империи.
Прошло много времени. Но дерзкий облик прекрасного юноши долго не стирался из моей памяти.

<div align="center">...</div>

Сколько еще шли, не знаю. Наконец, присмотревшись, я узнал знакомые очертания придорожных, рыжих от нанесенной пыли холмов. И закричал в ужасе:
- Что это дед, ведь мы шли этой дорогой, шли!
Дед спокойно погладил мою голову:
- Знаю дружок, знаю. И ты узнай, что мы каждый день проходим по той же дороге, которой шли вчера и так во веки веков. Иди, иди, или же погибнешь, будешь затоптан путниками, торопящимися пройти вперед по дороге, нами не раз уже пройденной...
Да, действительно часто мы видели племена, быстро обгонявшие других по пройденной дороге: остальные смотрели на них с бешеной завистью. Но дед, усмехаясь, говорил:
- Многие, что так торопились, в конце концов отстали куда больше, чем могли наверстать торопливостью. Мудрый не будет ни торопиться, ни отставать, идя по такой дороге.
Люди нашего племени целый день проводили в свирепых ссорах с соседями.
Однако, соседние племена все же шли с нами. Они постоянно держали руки за спиной. Дед говорил, что это означает: мы навеки повязаны друг с другом. Поэтому никто из нас не может вырваться вперед.
Иногда словно бы поток проносился в людском море. Дед говорил, что это радость какого-то племени. В такое время в нашем племени люди даже не беседовали от охватывавшей их злобы.
И вот однажды ясноокая красавица из нашего племени направила зеркалом солнечный луч на мое лицо. Я закрыл глаза, ослепленный, затем бросился вперед, к ней. Когда мы, уставшие, вернулись с соседних холмов, где держась за руки, не смели спуститься на равнину, я увидел, что дед исчез. Отец стал дедом, а я – отцом.
Странно, раньше мне казалось, что время шло медленно. Дни тянулись и тянулись...
А теперь, наоборот, оно уподобилось лихому скакуну. Солнце вставало и садилось в одно мгновенье.
Исчезновение деда нам дорого обошлось. В нашем племени начался разброд, никто не хотел понимать друг друга, все преисполнились ненависти. Каждый гнул свое и не желал слушать соседа.
Мы много натерпелись, пока отец надевал одежду деда. Все его, не знаю почему, проклинали. Наконец, когда он застегнул последнюю пуговицу, все упали к его ногам, клянясь в вечной преданности. Мы вновь стали дружным племенем.
Дни шли и шли, пыль оседала на одеждах путников.

<div align="center">...</div>

И вот однажды наш мир погрузился в тьму и притом средь белого дня, когда солнце сияло на небосводе. Сначала никто не придал этому никакого значения. Подумали, тьма пройдет сама, ведь солнце так же ярко сверкало на одеждах племен, идущих впереди нас. Но сколько не шли, а тьма все не кончалась. Слуги в нашем племени, воспользовавшись темнотой, надели самые лучшие одежды и сели на самых лучших коней...
Шли месяцы, годы, и вот, толкаясь в темноте, путаясь в грязи и мерзостях, проклиная друг друга, мы шли в неизвестность по дороге, которая никуда не ведет. Отца уже давно ссадили с коня, а его измятые одежды переходили из рук в руки.
Шли годы и шум, проклятья, жалобы становились все тише и тише...
Лишь несколько таких людей, как я, с тоской смотрели на людей, счастливо шагающих впереди под яркими лучами солнца.
Вдруг тьма сгустилась и я радостно закричал:
- Братья, это хороший признак, значит солнце...

Но что это, никто не отозвался.

«... Не знаю, сколько прошел страдалец Нофрет, но победительное солнце, таинственный бог Ра озарил мир, где столько лет царствовала тьма. Но никого не осталось от могучего племени. Лишь несколько существ, чудовищным обликом своим напоминавшим лис, шакалов, волков и мерзких свиней, рыча, визжа и хрюкая, толклись вокруг потрясенного раба твоего...»

Эта трагическая и несообразная ни с чем папирусная рукопись XVII века до нашей эры, содержание которой мы вам пересказали, была найдена в Египте, в пустыне.

IuM вне форума   Ответить с цитированием
Старый 13.05.2008, 02:00   #4
Местный
 
Аватар для Fireland
 
Регистрация: 06.08.2006
Сообщений: 8,496
Сказал(а) спасибо: 770
Поблагодарили 451 раз(а) в 303 сообщениях
Вес репутации: 98
Fireland на пути к лучшему
Мои фотоальбомы

По умолчанию

Излечение рака красным вином: очередное подтверждение

Fireland вне форума   Ответить с цитированием
Старый 06.09.2009, 19:43   #5
Местный
 
Регистрация: 01.09.2006
Сообщений: 5,202
Сказал(а) спасибо: 137
Поблагодарили 345 раз(а) в 239 сообщениях
Вес репутации: 66
IuM на пути к лучшему
Мои фотоальбомы
Отправить сообщение для IuM с помощью AIM Отправить сообщение для IuM с помощью Yahoo

По умолчанию

Джордж Оруэлл

Марракеш

Когда труп пронесли мимо ресторана, стайка мух оторвалась от столика и устремилась за ним, но через пару минут вернулась обратно.
Горстка скорбящих — мужчины и мальчики, женщин не было — протискивалась через базар между грудами гранатов с одной стороны и такси и верблюдами с другой, все время повторяя одну и ту же короткую заунывную песню. Мух особенно привлекает то, что труп не укладывают в гроб, а заворачивают в тряпку, кладут на грубую деревянную платформу, и несут на плечах четырех друзей. Когда друзья доходят до кладбища, они роют продолговатую яму глубиной фут два, сбрасывают в нее тело, и засыпают комьями сухой земли, похожей на крошеный кирпич. Ни надгробья, ни имени, ни какой-либо идентифицирующей отметки. Кладбище — это всего лишь огромный пустой кочкарник, похожий на заброшенную стройплощадку. Через пару месяцев не найдешь даже, где похоронены собственные родные.

Когда идешь по такому городу — двести тысяч жителей, из которых как минимум у двадцати тысяч нет буквально ничего, кроме тряпок на собственном теле — когда видишь, как они живут, и тем более, как легко они умирают, то трудно поверить, что ты находишься среди людей. Все колониальные империи основаны на этом факте. У этих людей коричневые лица — и их так много! Той же ли они плоти, что и ты? Есть ли у них имена? Или же они — однородная коричневая масса, имеющая не больше индивидуальности, чем пчелы или коралловые полипы? Они происходят из земли, несколько лет потеют и голодают, и погружаются обратно в безымянные кладбищенские кочки, и никто не замечает, что их нет. И даже сами могилы сливаются с землей. Иногда гуляешь среди кактусов, и обращаешь внимание на то, что земля под ногами неровная, и только некоторая регулярность выступов указывает на то, что ты идешь по скелетам.

Я кормил газель в городском парке.

Газель — наверное, единственное животное, которое выглядит вкусным, будучи живым; на зад газели трудно смотреть, не думая о мятном соусе. Газель, которую я кормил, казалось, читала мои мысли, так как хотя хлеб из моих рук она взяла, я ей явно не понравился. Она быстро погрызла хлеб, после чего опустила голову и попыталась меня забодать, потом еще раз укусила хлеб, и еще раз меня боднула. Наверное, она думала, что если она меня прогонит, хлеб останется висеть в воздухе.

Араб землекоп, работавший на ближайшей тропинке, опустил тяжелую мотыгу, и медленно к нам приблизился. Он посмотрел на газель, на хлеб, потом опять на газель с чувством сильного удивления, как будто он раньше ничего подобного не видел. Потом он робко сказал по французски:

— Я мог бы съесть этот хлеб.

Я оторвал кусок, и он благодарно спрятал его в своих тряпках. Этот человек — работник муниципалитета.

Когда проходишь через еврейский квартал, то легко представляешь себе, какими должны были быть средневековые гетто. Под властью мавров, евреи могли владеть землей только в пределах нескольких ограниченных участков, и после нескольких столетий этих ограничений их уже перестала заботить скученность. Многие улицы гораздо уже шести футов, у домов полностью отсутствуют окна, а на каждом углу — огромные сборища детей с больными глазами, подобные роям мух. По канаве в центре улицы обыкновенно течет ручеек мочи.

На базаре огромные еврейские семьи, все члены которых одеты в длинные черные халаты, а на головах носят черные ермолки, работают в темных ларьках, похожих на пещеры, внутри которых вьются стайки мух. Плотник сидит, скрестив ноги, за допотопным токарным станком, и с огромной скоростью вытачивает ножки стульев. Правой рукой он раскручивает станок при помощи лука и тетивы, а левой ногой ведет резец; он провел всю жизнь, сидя в этой позе, и его левая нога неестественно выгнута. Возле него сидит шестилетний внук, и уже начинает выполнять задания попроще.

Я проходил мимо ларьков медников, когда кто-то заметил, что я зажигаю сигарету. В мгновение из темных палаток на свет выбежала толпа евреев, в том числе стариков с длинными седыми бородами, и все стали клянчить сигарету. Даже слепец, должно быть, услышал слово «сигарета», выполз из какой-то палатки, и стал хватать рукой воздух. Менее, чем через минуту я раздал всю пачку. Ни один из этих людей, должно быть, не работает меньше двенадцати часов в день, но каждый из них считает сигарету предметом невозможной роскоши.

Так, как евреи живут в самодостаточных общинах, среди них есть все те же роды занятий, что и среди арабов, кроме сельского хозяйства. Торговцы фруктами, гончары, серебряных дел мастера, кузнецы, мясники, кожевники, портные, водоносы, нищие, грузчики — куда ни посмотришь, всюду евреи. Их здесь тринадцать тысяч душ, и все они скучены на нескольких акрах. Хорошо, что Гитлер здесь не бывал! Но возможно, что он собирался здесь побывать — здесь можно услышать обычные разговоры о евреях, не только от арабов, но и от европейцев победнее.
Да, mon vieux, меня уволили, и вместо меня наняли еврея. Евреи! Они — настоящие правители этой страны. У них все деньги. Они контролируют банки, финансы — все.
— Но не правда ли, что типичный еврей — это рабочий, за свой труд получающий не более пенса в час?
— Ах, это только напоказ! На самом деле, они все — ростовщики. Они такие хитрые, эти евреи.
Это напоминает то, как пару столетий назад нищих старух сжигали за колдовство, хотя они не могли даже наколдовать себе сытный обед.

Все люди, работающие руками, малозаметны, и чем важнее работа, которую они выполняют, тем они незаметнее. Тем не менее, белая кожа всегда бросается в глаза. В Северной Европе, когда видишь, как пахарь пашет поле, на нем останавливаешь взгляд. В теплой стране, к югу от Гибралтара и к востоку от Суэца, скорее всего, его даже не замечаешь. Я подмечал это вновь и вновь. В тропическом пейзаже глаз воспринимает все, кроме людей. Он видит выжженную солнцем почву, кактус, пальмы, далекие горы, но всегда пропускает мимо крестьянина, мотыжащего свой участок. Он такого же цвета, что и почва, и на вид гораздо менее интересен.

Именно поэтому голодные страны Африки и Азии приемлемы, как курорты для туристов. Никто бы и не подумал организовывать дешевые экскурсии в районы Великобритании, пострадавшие от экономического спада. Но там, где у жителей коричневый цвет кожи, их нищета незаметна. Что Марокко означает для француза? Апельсиновая роща или государственная служба. Для англичанина? Верблюды, замки, пальмы, Иностранный Легион, латунные подносы, и бандиты. Здесь можно прожить много лет, не замечая, что для девяти десятых населения повседневная жизнь — это непрекращающиеся каторжные усилия по добыванию пропитания из эродированной почвы.

Большая часть Марокко настолько пуста, что не может прокормить ни одно животное размером больше зайца. Огромные площади, которые некогда были покрыты лесами, сейчас — пустоши без зелени, где почва сильно напоминает крошеный кирпич. Тем не менее, значительная часть их возделывается при помощи чудовищного труда. Все делается руками. Длинные вереницы женщин, согнутых в три погибели, как оборотная буква L, медленно продвигаются по полю, руками выдергивая колючие сорняки; крестьянин, собирающий люцерну, вытягивает ее стебель за стеблем, а не срезает, тем самым экономя дюйм-два на каждом стебле. Плуг — жалкий деревянный инструмент, такой легкий, что его можно легко нести на плечах; к нему прикрепляется грубый железный шип, разрыхляющий почву до глубины четырех дюймов. Это как раз столько, сколько потянут животные, тянущие плуг. Пашут обыкновенно коровой и ослом, впряженными вместе. Два осла недостаточно сильны, а пропитание двух коров обходится несколько дороже. У крестьян нет бороны; они несколько раз распахивают почву в разных направлениях, после чего остаются грубые борозды, а потом тяпкой поле разделяют на маленькие продолговатые участки, чтобы сохранить влагу. Кроме дня-двух после редкого ливня, влаги всегда недостаточно. По краям полей вырыты каналы глубиной футов тридцать-сорок, чтобы добраться до ручейков подпочвы.

Каждый день по дороге возле моего дома проходит шеренга старух, несущих дрова. Все они мумифицированы возрастом и солнцем, и все они крохотного роста. Во всех примитивных обществах, когда женщины становятся старше определенного возраста, они сжимаются до размеров детей. Однажды, нищая старуха, не более четырех футов ростом, тащилась мимо меня, неся тяжеленную ношу дров. Я остановил ее, и всунул ей в руку монетку — пять су (чуть больше фартинга). Она ответила пронзительным воплем, частично из благодарности, но главным образом от удивления. Думаю, что с ее точки зрения, заметив ее, я чуть ли не нарушил закон природы. Она принимала свой статус старухи, или иными словами, вьючного животного. Когда семья переезжает, обыкновенно видеть, как отец и взрослый сын едут на ослах впереди, а сзади пешком идет старуха, и несет на себе пожитки.

Но что в этих людях страннее всего — это их невидимость. Несколько недель подряд, каждый день в одно и то же время шеренга старух проходила мимо дома со своими дровами, и хотя они отмечались на моих глазных яблоках, я не могу с чистой совестью сказать, что я их видел. Проходили дрова — вот, как я это воспринимал. Только однажды случилось так, что я шел за ними, и движение вязанки дров вверх-вниз, вверх-вниз заставило меня обратить внимание на человека под ней. Тогда я впервые заметил старые нищие тела земляного цвета, состоящие из костей и жесткой кожи, согнутые в три погибели под тяжелым грузом. Но ведь я не провел и пяти минут на марокканской земле перед тем, как заметил, как перегружают ослов, и был этим очень разозлен. Нет сомнений, что с ослами здесь обращаются непростительно жестоко. Марокканский осел едва ли больше сенбернара, но он тянет на себе поклажу, которую в британской армии сочли бы слишком тяжелой для мула ростом в пятнадцать ладоней, и вьючное седло с него зачастую не снимают неделями. Но самое жалкое то, что он — самое покорное животное на земле; он следует за хозяином, как собака, и не нуждается ни в узде, ни в недоуздке. После дюжины лет преданной работы, он падает и сдыхает, и тогда хозяин выбрасывает его в канаву, где деревенские собаки вырывают его кишки до наступления темноты.

Кровь вскипает от подобных вещей, в то время, как от человеческого несчастья, в общем и целом, она остается холодной. Я не выношу суждения, а всего лишь констатирую факт. Люди с коричневой кожей невидимы. Любой пожалеет осла с нарывами на спине, но чтобы заметить старуху под грузом хвороста, что-то должно случиться.

Аисты летели на север, а негры шагали на юг — огромная пыльная колонна пехоты, артиллерии, потом еще пехоты, всего четыре-пять тысяч человек, поднимались по улице, топоча ботинками и дребезжа колесами.

Это были сенегальцы, самые черные негры в Африке, такие черные, что трудно было разобрать, где у них на шее начинаются волосы. Их великолепные тела закрывали поношенные униформы цвета хаки, их ноги были засунуты в сапоги, похожие на деревяшки, и даже шлемы, казалось, были на два размера уже, чем нужно. Было очень жарко, и солдаты уже далеко прошли. Они сгибались под весом вещмешков, и их чувствительные черные лица блестели от пота.

Когда они проходили мимо, один высокий и очень юный негр повернул голову, и на меня посмотрел. Его выражение лица было очень неожиданным. Оно не было враждебным, презрительным, усталым, или даже любопытным. Юноша посмотрел на меня робко, широко раскрыв глаза, с огромным уважением. Я представил себе, что случилось. Бедный мальчик, который был французским гражданином, из-за чего его вытащили из леса, чтобы драить полы и подхватывать сифилис в гарнизонных городах, испытывает преклонение перед белым цветом кожи. Его научили, что белые люди — его господа, и он в это верит.

Но есть одна мысль, которая приходит в голову любому белому человеку (вне зависимости от того, называет ли он себя социалистом или нет), когда он видит, как мимо него марширует негритянская армия: «Сколько мы еще сможем дурачить этих людей? Когда они развернут свои винтовки?»

Все было очень смешно. У каждого присутствующего белого человека в глубине души была именно эта мысль. Она была и у меня, и у других зевак, и у офицеров на потных строевых конях, и у белых сержантов, марширующих вместе с рядовыми. Это был наш общий секрет, который мы все знали, но не рассказывали; только негры его не знали. А выглядело все это, как стадо скота: миля или две мили вооруженных людей мирно поднимаются по дороге, а большие белые птицы над ними летят в обратном направлении, сверкая, как клочки бумаги.

1939 г.

IuM вне форума   Ответить с цитированием
Ответ


Здесь присутствуют: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)
 
Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход


Текущее время: 00:40. Часовой пояс GMT +5.

Powered by vBulletin® Version 3.8.7
Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot
Rambler's Top100  

Голос Тюркского мира Кавказский полигон