Показать сообщение отдельно
Старый 20.10.2007, 12:28   #2
Модератор
 
Аватар для Turku Kettola
 
Регистрация: 29.12.2006
Сообщений: 5,147
Сказал(а) спасибо: 74
Поблагодарили 693 раз(а) в 522 сообщениях
Вес репутации: 69
Turku Kettola на пути к лучшему
Мои фотоальбомы

По умолчанию

Новая гражданская война в США:
реванш внутреннего Юга
Север для США — это Канада, откуда вряд ли могут возникнуть особые сюрпризы для развязавшей мировую войну сверхдержавы. В этом смысле прием "деконструкции" системы статус-кво, необходимый при всяком долго¬срочном прогнозе, применительно к США связан с учетом "южного фактора". Здесь можно только отделять Мексику, вошедшую в НАФТА, от большинства стран Латинской Америки, олицетворяющей Юг в смысле противостояния богатому и благополучному Северу. Геополитическая ревность богатого северного "гегемона" к возможной самостоятельности тех, кому отведена роль колониально зависимых, привела к тому, что гигантам Южной Америки — Аргентине и Бразилии — так и не дали подняться. США навязали своим вынуж¬ден¬ным партнерам такие "реформы", которые по своей разрушительности могут сравниться разве только с "реформами" в России, осуществляемыми по тому же "чикагскому" рецепту радикального монетаризма. Глубокий парадокс истории, возможно, состоит в том, что если бы США проявили больше геополитического и "классового" великодушия и позволили Латинской Америке подняться в экономическом отношении, они бы в большей степени гаранти¬ровали свою внутреннюю стабильность. Но ситуация всюду повторяется: разрушительная экспансия богатого Севера оборачивается, быть может, не менее дестабилизирующей демографической экспансией бедного Юга на Север.
Сегодня в США живет несколько миллионов латиноамериканцев, которые, в отличие от негров, не натурализовались ни в социальном, ни в культурном смыслах. Их инфильтрация на Север совпала с затуханием "плавильного котла", подъемом национализма и реабилитацией идеи культурно-цивилиза¬ционного многообразия мира. У них меньше всего оснований надеяться, что новые приобретения Америки, получаемые в ходе недавно развязанной мировой войны, станут и их достоянием. Цветные Соединенных Штатов в значительной своей части — это внутренний "Юг", тем более враждебный правящему "Северу", чем больше последний отказывается от социальной идеи в пользу откровенного социал-дарвинизма и расизма. Социал-дарвинизм и расизм — это идеология глобальной гражданской войны новых богатых с бедными, возглавляемой США. Лишившись такой идеологии, "партия богатых" лишится мобилизующей идеи, без которой нельзя вести войну. Но это чревато эффектом бумеранга: американское общество, ставшее не только мультикультурным, но и социально поляризованным как раз по линии этно¬культурного размежевания, рискует гражданской войной.
История, осваиваемая на языке метаистории — глубинной гуманитарной памяти, включает много мистического. Мистицизм истории — это, собственно, ее подсознательное, обычно прячущееся от цензуры господствующего идеологизированного сознания и внезапно прорывающееся на поверхность осколочными фрагментами, лишенными явной логической связи. Тот, кто изучал гражданскую войну в США, в которой янки впервые заявил о себе как рыночный нигилист, экспроприатор и "огораживатель", не может избавиться от впечатления неполной, не до конца состоявшейся легитимности Америки как государства. Социальная трещина между олицетворяющим "рыночную идею" Севером США и сохраняющим "внерыночную" идентичность Югом тщательно законопачивалась и замазывалась, но ее присутствие в качестве "следа" (в постмодернистском смысле) — тайного прибежища будущих хаотических сил — не оставляет сомнения. Замечания о таинственной повторяемости истории дважды, о действующем в ней законе отрицания отрицания отражают не только сверхрациональное восприятие истории, противоположное благополучному эволюционизму. В данном случае, применительно к США (равно как и к России), ожидаемый катастрофизм истории выступает как закономерное "психоаналитическое" воспроизводство травмирующего события. Таким травмирующим событием для нации и является гражданская война.
Вопрос о том, изжита или не изжита гражданская война как источник национального травматизма, является, может быть, судьбоносным вопросом государств, переживших гражданскую войну. Она создает феномен однажды расколотой, разбитой конструкции, которую затем склеили заново и даже забыли состав клеящей массы и место склейки. Но достаточно подвергнуть конструкцию неожиданному давлению, как она раскалывается по уже намеченной линии. Гражданская война в США могла бы считаться полностью изжитой, если бы и северяне-янки, и противостоящие им южане равным образом преобразились в ходе последующего диалога. Но в данном случае менялась, как это обычно и водится, только побежденная сторона. Победи¬тели-янки, напротив, только утверждались в своем "последовательно рыночном" нигилизме, игнорирующем права культуры и другие гуманитарные импера¬тивы социума, желающего быть гармоничным. Нынешняя глобальная война богатых, по собственному почину возглавляемая США, означает вызывающее утрирование тех нигилистических черт американца-янки, которые, собственно, когда-то и сделали гражданскую войну неизбежной и породили глобальный феномен американизма, шокирующий остальных в социальном, культурном и политическом отношениях.
Новая радикализация нигилистического "экономикоцентризма", игнори¬рую¬щего моральные, культурные, социальные резоны, вступает в вопиющие противоречия с необходимостью нахождения новых интеграционных идей и консенсусов в обществе, становящемся все более мультикультурным и социально неоднородным. Американская партия войны еще, может быть, не знает, что ей, скорее всего, суждено стать и партией гражданской войны. Тем не менее ее политика и идеология стремительно эволюционируют под влиянием милитаристского "ускорения" в направлении, прямо противоположном тому, что необходимо для интеграции гетерогенного общества самой Америки. Сегодня главной технологией социального сплочения, используемой правящей элитой, являются провокации спецслужб, связанные с нагнетанием атмосферы страха и ксенофобии. Мало кто задумывается об эффектах бумеранга: постоянно напоминать населению, растущую долю которого составляют помнящие свои корни цветные, в том числе и мусульмане, что "цивилизованному миру" во главе с Америкой угрожают мусульманские террористы (откуда эта внеправовая привязка уголовщины к религиозному признаку?) — это означает каждый раз демонстрировать позицию белого расизма.
Еще недавно, в рамках социальной и культурной программы "великого общества в Америке", предусматривающей не только "обратную дискрими¬нацию" и квоты в пользу черных, но и многочисленные меры бытовой профи¬лактики белого расизма, был сделан значительный шаг к интеграции черного меньшинства. Сегодня действие этой программы практически нейтрализовано новой программой глобальной войны "цивилизованной Америки" с "нецивили¬зо¬ванной" цветной периферией мира. Америка WASP (белый-англосакс-протестант), спешно вооружающаяся "несокрушимыми аргументами" против цветных изгоев остального мира, не может сохранять внутренний интегра¬ционный потенциал, когда растущая часть ее населения так или иначе иденти¬фи¬цирует себя с этими изгоями. Шаткое равновесие могло бы еще продлиться в ближайшие 20—30 лет, пока демографическая ситуация окончательно не изменилась в сторону численного преобладания цветных. Но "механизм ускорения", связанный с развязанной войной, и таких сроков не оставляет.
Тот факт, что официальная Америка объявила истребительную расовую войну тем, с кем ее собственное цветное население (в особенности из эмигрантов новейшего поколения) имеет все основания себя идентифицировать, прямо указывает на неизбежность воспроизведения феномена, известного из российской истории начала XX века: превращение империалистической войны в войну гражданскую. Надо сказать, события первой мировой войны и поведение России в ней давали куда меньше оснований для такого превращения. Не Россия тогда была агрессором, не она бросила вызов достоинству нацио¬нальных и расовых меньшинств. Здесь проявилась та особенность массовой психологии эпохи модерна, когда, в силу иссякания запасов традиционного терпения и жертвенности, неудачи внешней войны автомати¬чески вызывают стихийное дезертирство масс и поразительно быстрое превращение верно¬подданнических чувств в свою противоположность. В случае с современными США, где верхи общества ввергают процветающую страну в опаснейшую мировую авантюру, этот феномен непременно заявит о себе сразу же после первых значительных жертв и неудач. А неудачи и жертвы непременно последуют: потенциал своего сопротивления мировая периферия отнюдь не исчерпала, и настоящая проба сил еще впереди.
Америка как воплощение "технологического общества" легче всего стано¬вится жертвой технического мифа, связанного с преувеличением возмож¬ностей технического фактора и недооценкой военно-политического значения других, более традиционных факторов, таких как чувство справедливого национального возмущения, бунт оскорбленной справедливости, чувство достоинства. Те, кто направляет Америку в Ирак за нефтью как важнейшим стратегическим ресурсом, вероятно, не понимают, что вызванная этой интервенцией ненависть сотен миллионов арабов к Америке — не меньший стратегический ресурс противоположной направленности. В данном случае старый технический миф (образца технологических и технократических утопий 60-х годов XX века) переплетается с "новым" расовым мифом социал-дарвинистского образца. Превосходство могущественной технической цивили¬зации над "дотехническими" обществами здесь выступает в сочетании с превосходством "избранного народа", каким стали считать себя американцы, над неадаптированной и "неполноценной" человеческой массой периферии. На основе этого многосоставного комплекса авантюризм американских суперменов возрос до степени, исключающей учет соображений здравого смысла и опыта. Американский "новый мир", воплощающий наступление новой технической и новой расовой среды на среду традиционалистскую, "не имеющую никакого достоинства", в действительности вступает в конфликтные отношения со всем культурным, моральным и историческим опытом челове¬чества. Даром это пройти никак не может. При первых же сбоях и неудачах американского наступления все более значительная часть населения Америки, в первую очередь цветного, реинтерпретирует свою идентичность, почувст¬вовав себя теми самыми "старыми людьми", с которыми правящие супермены страны решили покончить раз и навсегда.
История Америки, по всей видимости, готовит многозначительный инверсионный поворот. В гражданской войне XIX века американский Север выступал под лозунгом борьбы с рабством и расизмом, тогда как Юг отождествлялся с постыдными практиками рабовладения. В той гражданской войне, которая, скорее всего, ожидает Америку в середине XXI века, напротив, именно "Юг" (в географическом и этнокультурном смысле) будет выступать под знаменем гуманистического универсализма, противостоящего расизму янки. "Южане" сыграют роль братского интернационала гонимых, призвание которого — урезонить "нового человека" расизма, ответственного за мировую военную катастрофу, и вернуть Америку в нормальную семью народов. Парадокс истории в том, что симметрично нынешней либеральной программе "возвращения" России в "цивилизованное сообщество" возникнет программа возвращения Америки к цивилизованному существованию, которая станет осуществляться не либералами, а революционерами.
Сейчас невозможно предвидеть, какие конкретные формы обретет грядущая гражданская война в Америке: станут ли "южане" новыми конфедератами, готовыми отделиться от расистов Севера, или выступят в роли преобразо¬вателей всего Североамериканского континента на началах идеологии солидаризма и антидарвинизма. Скорее всего, Америке в ходе внутренней войны предстоит столкнуться с антиномией, с какой столкнулась выходящая из гражданской войны Россия в начале 20-х годов XX века. В России, начиная с середины XIX века, стало пробуждаться национальное самосознание окраин, хотя продолжал работать и "плавильный котел" русификации. В борьбе с "господской" Россией большевики решили использовать энергию нацио¬нального протеста. В результате они построили государство, которое, с одной стороны, самоопределялось по классовому принципу — как диктатура проле¬тариата, а с другой — по принципу многонациональности — как союз нацио¬нальных республик. Большевистская "демократия равенства", заслужившая упреки в социальном обезличивании людей, в национальном отношении не была обезличивающей. Советский Союз стал государством, которое одновре¬менно и интегрировало "третий мир", и давало ему новое самосознание, связанное с ощущением "самого передового строя". Распад СССР означал капитуляцию модерна перед этой антиномией: там, где пробудился национализм, стала отступать современность.
В Америке правящий класс разработал стратегию этнического самоопре¬де¬ления людей не на коллективном, а на индивидуальном уровне, превратив этнизм в культурологическую стилизацию индивида. Это осуществимо до тех пор, пока этническая идентичность людей не влечет за собой прямых социальных последствий, связанных с их профессиональными шансами, с вертикальной мобильностью. До начала нынешней мировой войны ситуация в США была в этом отношении отмечена двусмысленностью. С одной стороны, "цветной" опыт и опыт униженности, опыт отставания продолжали фактически совпадать. С другой — все это компенсировалось пропагандистскими ухищре¬ниями в области "стиля жизни": судопроизводство, педагогика, массовая культура и общественная мораль Америки стали демонстративно снисходи¬тельными или демонстративно поощрительными в отношении негров. Однако война — слишком серьезное дело, чтобы сохранять доверчивость к такого рода стилизациям. Когда на глазах цветных Америки их страна с расистской бесцеремонностью расправляется с цветными других стран, уничтожает целые народы с воздуха — как непригодную человеческую массу, неизбежно пробуждается уже не стилизованное, а подлинное национальное самосознание, воспринимаемое не как "культурологическая игра", а как судьба.
Ввиду этих причин гражданская война в Америке с большой вероятностью выльется в идейно-политическое, а затем и административно-государственное размежевание штатов, оставшихся прибежищем WASP, и регионов "внутрен¬него Юга", причем логика политического развития этой конфедерации штатов белого Севера интуитивно просматривается уже сейчас. Политически они будут вести себя наподобие того, как ведет себя официальная Россия в постсовет¬ском пространстве. Расистскую партию войны, скорее всего, сменят либералы-пацифисты с влиятельной еврейской группировкой "горовского" типа (имеется в виду А. Гор — соперник Дж. Буша-младшего на выборах 2000 г.). Эта группировка примется за активное перевоспитание агрессивной "субкультуры" англосаксов на пацифистский, "консенсусный" и эклектически всеядный лад. Иными словами, нынешний "либеральный" опыт "преодоления тоталитаризма" в России будет воспроизведен в новой Северной (сильно поджа¬той к Канаде) Америке как опыт борьбы с расово окрашенным тоталитаризмом. Это сегодня еврейское лобби в Америке в большинстве своем образует партию войны. Когда наступит час расплаты за эту войну, соответствующие лоббисты найдут свои убедительные аргументы, направ¬ленные против культуры англосаксов как опасно конфронтационной, милита¬ристской и расистской — подлежащей полной реорганизации. Прецедент уже был: еврейские интеллектуалы — создатели проекта "авторитарная личность" — однажды уже обвинили протестантскую культуру в порождении феномена фашизма и даже объявили Лютера "первым фашистом"*.
Афроазиатский "Юг" в новой картине мира
Выше говорилось о реванше "Юга" внутри системы нынешнего "первого мира", охватывающего Западную Европу и Америку. Теперь предстоит оценить основания и последствия той же инверсии в масштабах необъятной мировой периферии, сегодня вобравшей в себя, наряду с "третьим миром", и большую часть "второго мира". Мы не проясним человеческую ситуацию на планете в нынешний поздний час истории, если не сумеем преодолеть те барьеры общест¬венной мысли, которые отчасти стихийно, отчасти намеренно воздвиг¬нуты в виде концепций нового этноцентризма и культурологизма. Если мы по-прежнему станем подменять социальные доминанты "культурно-антрополо¬гическими", этноконфессиональными, то вместо единой картины человечества и единой всемирной истории перед нами предстанет мозаика разнородных и разнокачественных "историй", которая методологически и мировоззренчески перечеркивает достижения великого "осевого времени", открывшего Человека в его универсальной духовной сути. Эта мозаика сегодня выгодна любителям подходить к человечеству с двойными стандартами более или менее "добро¬желательного" расизма, пытающегося обосновать и оправдать свои деструк¬тив¬ные комплексы и дискриминационные практики.
Главная задача современного человечества, погруженного в пучину новых расовых войн привилегированных с непривилегированными — вскрыть за плюрализмом этносов, культур и религий единство судьбы, единое право всех жить в современности, пользуясь благами модерна и Просвещения. Коренной изъян новой западной программы, предлагаемой человечеству после крушения социализма, состоит в более или менее откровенных двойных стандартах, когда перспективы развития, вместе с его ресурсной базой, остаются за избранными, прошедшими рыночный социал-дарвинистский отбор, а на долю неизбранных остается вечное прозябание в новых глобальных резервациях. Теория цивилизационного и культурного плюрализма здесь оказалась весьма кстати: она придает дискриминационным практикам "нового Запада" видимость естественно-исторической логики, которую никакие "благонамеренные" старания не в силах отменить.
Всем уже ясно, что осажденной "победителями" в холодной войне мировой периферии требуется новое самосознание, но неясно, каким именно оно должно быть. Сегодня в стане новых отверженных самую заметную роль играют борцы с вестернизацией. Бороться с вестернизацией как выражением культурного гегемонизма Запада, отрицающего культурное достоинство не-Запада, необходимо. Но из этого вовсе не следует, что Западу надо оставить монополию на модерн, на Просвещение и развитие. Если Запад нашел в "естественном" рыночном отборе средство утверждения этой своей монополии, то главной мишенью новейшей гуманистической критики, отстаивающей право всех людей на прогресс и развитие, должен стать именно пресловутый "отбор" и "свободный рынок". Новая экономическая наука радикал-либералов рынка прячет в себе старое расистское содержание: она означает легитимацию бесчеловечных "огораживаний", воспроизводящих известные "огораживания" в Англии, но уже в глобальном масштабе. Новые расисты занялись погромом социального государства, морали и культуры, потому что они мешают им про¬водить свой естественный рыночный отбор невзирая ни на какие челове¬ческие жертвы. Рыночное "гражданское общество", лишенное всяких сдержек и противовесов со стороны инстанций, олицетворяющих социальную коррек¬цию рынка, является обществом внутреннего расизма — нового апартеида. Снобистское отношение новых либералов к проявлениям "социального патер¬нализма", мешающего "естественному отбору", есть демонстрация расист¬ского стиля в современной западнической культуре, и об этом пора сказать прямо.
Итак, что же предстоит защищать представителям нового Юга, объеди-няющего экспроприированное большинство человечества: свою культурную специфику или универсальные социальные права, которые должны быть обеспечены специфическими средствами, адекватными реальному положе¬нию непривилегированных? Что в этом смысле означал бы чаемый народными массами реванш бедного "Юга", реванш Азии, Африки, Латинской Америки? Если мы здесь собьемся на националистический "культуроцентризм" и скажем, что это означает право на особый путь, на культурно-цивилизацион-ную самобытность, мы тем самым окажем двойную услугу новым расистам. С одной стороны, они получат право упрекать нас в "агрессивном традиционализме", перед лицом которого представители "современной цивилизации" имеют право себя защищать, с другой — оправдание своих двойных подходов и стандартов, как якобы и отдающих законную дань этой фатальной специфике.
Номенклатурные приватизаторы в бывших советских республиках сполна учли возможности двойного стандарта. Фактически они проводят свою политику под девизом: нам — собственность, народу — национальная специ¬фика, которой ему предстоит утешаться. Новый национализм, политически эксплуатируемый не только в постсоветском пространстве, но уже в простран¬стве всей мировой периферии, фактически существует под тем же девизом. Исподтишка "глобализирующиеся" компрадорские элиты присваивают всю собственность, торгуя ею (чаще всего бездарно) с зарубежными центрами, а народам предлагают утешаться спецификой, обретающей значение симво¬лического заменителя утраченных социальных возможностей.
В этом плане мне представляется весьма подозрительным факт двусмыс-ленного — в духе тех же двойных стандартов — отношения либерального истеблишмента к феноменам национализма и этноцентризма. В целом националистическая "архаика" отрицается как проявление "агрессивного национализма", но там, где возможно ее использование для подрыва многонациональных государств — актуальных или потенциальных оппонентов американского гегемонизма, — она прямо поощряется идеологически и политически. Националистический сепаратизм в свое время использовался Западом в борьбе против СССР, сегодня он используется против Российской Федерации, Индии, Китая... А вот что касается такого политического понятия, как народ, то здесь дискредитация осуществляется последовательно и неизменно. Понятие "народ" выведено за пределы современной нормативной лексики в качестве совершенно одиозного. Понятно, почему: в этом понятии прямо выпячено социальное содержание, противоположное классовому инте¬ресу тех, кто инициировал новейшую гражданскую войну богатых против бедных. И ровно в той мере, в какой это понятие не приемлется новыми хозяевами мира, поставившими себе на службу компрадорски настроенных "индивидуалистов" Евразии, оно подлежит защите, обоснованию и обога¬щению в качестве ценностной основы политической культуры массового демо¬кра¬тического сопротивления.
Вот она, искомая идентичность осажденной и "огораживаемой" народной массы, расширившегося "третьего мира": народ, с акцентом на социальный (классовый) смысл этого понятия. (Я вынужден акцентировать этот нереспек¬табельный по либеральным меркам смысл, так как понятием "народ" сегодня беззастенчиво клянутся все номенклатурные приватизаторы в бывших советских республиках: они позиционируют себя националистами, чтобы скрыть классовое своекорыстие своих "реформ".) Цвет кожи, разрез глаз и даже культурно-религиозные различия в этом контексте отступают на второй план по сравнению со сходством социального положения жертв глобальных огораживаний. Понятие "народ" ныне глобализируется, выходя за нацио¬наль¬ные и "цивилизационные" (в смысле "плюрализма цивилизаций") границы. Отныне все непривилегированные народы Азии, Африки, Латинской Америки (равно как и отгораживающейся от атлантизма Европы) имеют весьма веские основания причислять себя к единому народу — общности, осаждаемой теми, кто организовал глобальный крестовый поход ненасытного меньшинства, стремящегося приватизировать все ресурсы планеты. Речь идет о необходи¬мости своевременного освоения таких понятий, которые политически затребо¬ваны для глобального народного сопротивления глобализму номенклатурных узурпаторов. Интернационализация богатых, ныне составляющих партию глобальной гражданской войны, идет полным ходом. Бывшей коммунисти¬ческой и гэбистской номенклатуре советского пространства ни ее происхож¬дение, ни воспитание не помешало найти общий язык с номенклатурой совре¬менного Запада, направляющей ход "рыночных реформ" и "модернизации" в странах рухнувшего "второго мира". Непримиримые борцы с "буржуазными пережитками" внезапно превратились в непримиримых к социалистическим "пережиткам" радикалов либерализма, адептов естественного отбора и невмешательства государства в экономическую и социальную жизнь. Они все откровеннее выступают единым фронтом с атлантистами, осуществляющими свою приватизацию не в национальных, а в глобальных масштабах. Под шумок речей о возрождении России (Украины, Польши, Чехии и т. п.) они помогают атлантистам захватывать стратегические позиции и ресурсы "своих" стран, которые они давно уже не считают своими, ибо отечества не имеют. В то же время им выгодно отвлекать народное внимание от социальных проблем, катастрофически обостряющихся по их вине, и переключать на проблемы национальные, на вопросы культурной специфики, разжигать этнические расколы и настроения ксенофобии.
Перед лицом такой стратегии богатых узурпаторов народам разросшейся периферии (центр сжимается, периферия расширяется, что по-своему выражает действие закона концентрации капитала) настоятельно необходимо осознать себя единым народом, имеющим общие социальные интересы и общего классового противника. Впереди у нас — неудержимая экспансия новой социальной идеи, под напором которой вся морфология постмодер¬нистской "телесности", все национальные, расовые, культурно-антропологи¬ческие различия людей, успевшие стать объектом политической эксплуатации и стилизации пресыщенных, должны раствориться, уйти в тень, на периферию массового сознания. Разве народ России не осознавал, вопреки стараниям компрадорской партии "внутренних атлантистов", что американские бомбар¬ди¬ровки Югославии — это удар по нашим общим интересам и позициям? Разве он сегодня не отдает себе отчет в том, что объявленная американская война Ираку — это "урок", преподанный всем сопротивляющимся, это отвоевание очередного плацдарма в глобальном наступлении новых привати¬заторов на планету? Следовательно, демократически солидаристское, интер¬националистское, классово ориентированное сознание — вот основание новой коллективной идентичности народов, один за другим подвергающихся давлению глобальных экспроприаторов.
У осажденных народов должны сформироваться общая идеология сопротивления и общие средства социальной самозащиты. В рамках такой солидаристской логики прорисовывается образ единой революционно-демократической партии и единого социального "государства бедных", противостоящего "гражданскому обществу" богатых, организуемому на началах социал-дарвинизма. Ясно, что на сегодня и такая партия, и такое государство выглядят пока еще как невидимый "град Китеж" или невидимая церковь, существующие в тайниках народного сознания, но не в действи¬тельности. Но мировая история, по меньшей мере со времен явления Христа, организована так, что устойчиво пребывающее в глубинах народного сознания "тайное", содержащее "правду-справедливость", в конечном счете непременно становится явным, наполняется силой и действенностью.
Здесь напрашивается ряд уточнений. Технологии умышленного "этно¬центризма" сегодня в основном используются в бывших советских респуб¬ликах. Национализм этих республик до сих пор активно поощряется Западом, более или менее справедливо полагающим, что он носит антирусский характер (следует ожидать, что при малейшем изменении его вектора — в сторону, например, антиамериканизма, он немедленно попадет под запрет). В России же приватизаторы экспроприируют население "этой" страны не только по материальному, но и по символическому счету: лишая его национальной гордости и национальной идентичности. Это делается потому, что коллективная идентичность народа как субъекта большой истории может стать опорой эффективного сопротивления.
Сегодня оппозиционные западному империалистическому влиянию государства на Востоке проектируются на основе "идеологии национализма". Такая идеология сегодня представляет ловушку для антиатлантической оппо¬зиции хотя бы потому, что заслуживает справедливых упреков в игнори¬ровании новых закономерностей глобального мира. Но в рамках имманентной критики (не со стороны, а с учетом внутренних задач самого сопротивляю¬щегося национализма) следует выделить другое: национализм мешает соли¬дарности осажденных, формированию их совместного интернационального фронта. Другой, не менее существенный изъян национализма — забвение социальной доминанты, подменяемой архаическим этноцентризмом.
Категория "народ" свободна от этих изъянов. Поистине актуальнейшей задачей современной оппозиционной (господствующему либерал-амери¬канизму) теории является содержательная разработка этой категории, выявление ее социальных, политических, культурных потенций. Будущая государственность бедных, противостоящая и "пиночетовским" диктатурам богатых, и их социал-дарвинистски ориентированному гражданскому обществу, несомненно явится административно-политической проекцией категории "народ". Ясно, что актуализация этой категории предполагает резкое смещение акцентов с ценностей "формальной демократии", заворожившей сознание новейшего либерального истеблишмента, на реальные социальные ценности, тестированные в массовом опыте повседневности. Умопомрачение сознания, охватившее интеллигенцию и всякого рода "средний класс", поис¬тине достойно удивления. Люди, всерьез утверждающие, что строят "правовое государство", одновременно допускают невыплату законной заработной платы миллионам бесправных тружеников по многу месяцев подряд — и все это умещается в единой либерально-демократической голове, и голова от этого не болит! Население целых стран вернули к социальной ситуации по меньшей мере 200-летней давности — к эпохе работных домов XVIII века, и на этом фоне либеральное "крикливое меньшинство" продолжает твердить об успехе "демократических реформ" и приглашает массы разделить его восторги. Ясно, что речь идет о прямой утрате чувства реальности со стороны тех групп, которые заполучили монополию на решения (что ж в этих условиях они способны решать?!).
Когда-то Р. Арон, мэтр либерализма эпохи холодной войны, написал о марксизме как "опиуме интеллигенции". Сегодня либерализм стал опаснейшим опиумом интеллигенции, уводящим от реальности и прямо подрывающим способность наркотизированного пропагандой сознания замечать грозные социальные проблемы. Ввиду этого категория "народ" как "гештальт", как рамка восприятия социальной действительности является в полном смысле слова спасительной для заплутавшего сознания. Пора прямо заявить, что нынешняя либеральная критика понятия "народ" скрывает социальную и нравственную недобросовестность тех групп, которые решили обустраивать свое благополучие любой ценой, и в первую очередь ценой разрыва всяких общественных обязательств. Ныне требуется новый поворот в общественной теории, связанный с легитимацией категории "народ". В известном смысле эта категория реставрационная — в смысле восстановления веса критериев нравственности и социальной справедливости, отвергнутых адептами нигилистического постмодерна. Но — не только реставрационная. Данная категория, принадлежащая творческой реинтерпретации, способна поднять общественную мысль на высоту современных задач. С одной стороны, эта категория противостоит асоциальному индивидуализму, фактически разру¬шившему настоящее гражданское общество с социальной кооперацией, солидар¬ностью и самодеятельностью. С другой — она противостоит национализму и этноцентризму, всем неоязыческим уклонам в "кровнородственную телес¬ность", в огораживание большого социального пространства исключительно для соплеменников.
Не только либеральный индивидуализм сегодня препятствует большим совместным инициативам и развитию коммуникативных способностей современного человека. В этом сомнительном деле с ним неявно сотрудничает и его видимый антипод — национализм. Во многих случаях современный нацио¬нализм представляет собой превращенную форму нигилистического индивидуализма, отказывающегося от всех социальных обязательств и социального видения как такового. Категория "народ" в ее современном применении возвращает нас в картину мира, открытую модерном и Просве¬щением. Все помнят литературную повесть о "маленьком человеке" из народа, достойном сострадания и сочувствия. Но демократический модерн, взятый в его социально-политическом измерении, не довольствовался традиционным христианским сочувствием. Он предложил способ категориальной органи¬зации "маленьких людей", наделения их коллективной социальной волей и коллективным самосознанием. И как только это произошло, "маленькие люди" из объекта господской политики и господской истории стали превращаться в субъектов, кующих собственную судьбу. Так был открыт способ массового социального производства истории — проектирования желаемого будущего!
Нынешнее старательное разложение категории "народ", производимое постмодернистскими "деконструкторами", отнюдь не всем открывает перспективу свободного индивидуалистического самоутверждения. Для большинства оно открывает перспективу нового превращения в беспомощных "маленьких людей", только на этот раз уже не встречающих никакого сочувствия у общественности, прошедшей социал-дарвинистскую, "рыночную" выучку. Категория "народ" способна возвратить "маленьким людям" утерянный рычаг модерна — готовность коллективно объединяться и сорганизовываться для эффективного отпора узурпаторам. Более того, эта категория сообщает "маленькому человеку" способность видеть и узнавать себя в большой "глобальной" истории нашего времени. "Народ" как специфическая коор¬динационно-коммуникационная форма позволяет "маленьким людям" различных стран и континентов узнавать свое родство, общность своей судьбы, сходство встающих перед ними задач. "Народ" есть способ глобали¬за¬ции отверженных — превращения их в самосознающую интернациональную общность, способную преодолевать национальные, идеологические, культурные барьеры и сообща отвечать на вызов глобализирующейся элиты, связанной своей круговой порукой.
Говоря откровенно, главным препятствием на пути осознания общности судеб и задач народов Евразии, к которым принадлежит и наш народ, являются не столько барьеры национальной "ментальности", различия культурного словаря и верований, сколько собственно социальный барьер. Русским случается эгоистически интерпретировать этот барьер в терминах своей индустриально-урбанистической развитости: мы, русские, принад¬лежим к городскому просвещенному обществу, тогда как некий "Восток" или "Юг" — ближнее зарубежье — к аграрной архаике. Украинцы, в свою очередь, склонны выделять себя по надуманному признаку особой "принадлежности к Европе", тогда как в чертах своего бывшего старшего брата разглядывают компрометирующие признаки угро-тюркской "ублюдочности".
Примеры этого рода можно множить. Все они свидетельствуют о неадекватности восприятия народами своего действительного положения. Массовое обыденное сознание оказалось зараженным снобистскими предрассудками, тогда как никакого повода для снобизма у него давно уже нет. Когда народы Евразии оказались покинутыми своими элитами, решившими сепаратно устроиться за их спиной "вполне по-европейски", пространство народного большинства стало на удивление быстро выравни¬ваться по стандартам "третьемировского" "Юга" — это пространство покидае¬мого модерна, стремительного погружения в допромышленную и допросве¬щенческую архаику, и скорость этого погружения и сами его формы все более явно выравниваются в масштабах огромной Евразии. Словом, народ — это некая планетарная общность, стремительно выталкиваемая организаторами планетарных огораживаний с развитого "Севера" в нищий и бесправный "Юг". Эта новая, "третьемировская", или "южная", идентичность ныне проступает поверх всех национально-государственных, географических и этноконфессио¬нальных барьеров. Для этой интернациональной общности все либеральные обретения "демократической эпохи", все ликования по поводу "политического плюрализма", "свободы слова" (то есть права журналистов поливать грязью национальную историю и государственность), свободы сексуальных мень¬шинств и т. п. буквально являются пустым звуком. При ближайшем рассмот¬рении все эти "права и свободы" оказываются карт-бланшем для разрушите¬лей государственности, морали, культуры как способов самозащиты континента от атлантических агрессоров, требующих "открытого общества", то есть свертывания всякой законной обороны. Народ здесь не найдет для себя никаких новых шансов — напротив, это шансы для своих и чужих узурпаторов всех его былых социальных и государственных завоеваний.
Пространство "Юга", в той мере, в какой оно достигает адекватного уровня самосознания, отторгает все "либеральные ценности" как заведомо социально пустые, оторванные от реального "жизненного мира" простых людей. Но это означает, что данное пространство взыскует империи — в старом, сакрально-мистическом смысле "государства-церкви", имеющего сотериологические полномочия, относящиеся к идее спасения. Что такое идея народного спасения в ситуации глобальной гражданской войны, развязанной интернациональной "империей" богатых против бедных всего мира?
Во-первых, это идея сплочения — интернациональной солидарности гонимых, все более осознающих себя единым народом, осажденным одними и теми же силами мирового зла. Для адептов "морали успеха" референтной группой являются преуспевшие — невзирая на степень их территориальной, профессиональной и социокультурной отдаленности от тех, кому предстоит примерять к себе их "эталонный" образ жизни и систему ценностей. Для народов, кому господа мира сего уже отказали в праве на успех, референтной группой являются наиболее обездоленные и гонимые. Когда мы встречаем этих гонимых, наша интуиция должна подсказывать нам: они — воплощение уготованной нам участи, нашей судьбы. Эта способность идентифицироваться с наиболее униженными и гонимыми — способность, идущая от великой монотеистической традиции и радикально противоположная предвкушениям и вожделениям "вертикальной мобильности", стала совершенно чуждой современному западному сознанию. Но именно на основе этой способности, противоположной индивидуалистической морали успеха, конституируется народ как воскресшая общность нашей эпохи.
Речь идет о векторе сознания, прямо противоположном тому, на что ориентирует современного человека либеральная идеология успеха. Если последняя учит горделивому (или неврастенически-паническому) дистанциро¬ванию от тех, от кого исходят "флюиды отверженности", религиозно воспитан¬ное народное восприятие учит узнаванию у них нашей собственной участи: "узри в нем брата своего". Либеральная "школа успеха" учит идентификации, сориентированной на верхние этажи социальной лестницы даже вопреки свидетельствам здравого смысла и опыта. Монотеистическая школа смирения, напротив, формирует в нас способность к подлинной, нестилизованной иденти¬фи¬кации с наиболее униженными. (Важно понять, что речь идет не о смирении перед поработителями и растлителями, а о смирении как категории, облегчающей идентификацию с "нищими духом"). Мораль успеха разъеди¬няет, и в этом смысле она действительно "классово чуждая" в двояком отноше¬нии: в смысле того, что реалистическую перспективу имеет только примени¬тельно к кругу привилегированных, а также в смысле того, что осуществляет выгодное классовому противнику разобщение в рядах угнетенных и униженных.
Словом, наша общая — и тех, кто недавно причислял себя к модерни-зированным нациям, и тех, кто всегда страдал от отсталости, — причисляе-мость к "третьему миру" не есть процедура самоуничижения, связанная с игрой на понижение. Общая "третьемировская" идентичность народов Евразии относится, напротив, к стратегии сопротивления, для которой требуется, чтобы гонимые выступали не менее сплоченно, не менее "глобально", чем гонители. Это, таким образом, есть движение не назад, а вперед, связанное со способностью выдвинуть эффективную демократическую альтернативу "глобализации по-американски".
Во-вторых, идея спасения есть идея человеческого духовного возвы-шения. В эпоху постмодерна произошло странное перевертывание полюсов культуры. Как свидетельствует литературная классика, равно как и исторический опыт, описанный, в частности, в школе "Анналов" (Франция), чувственно полнокровные, живущие земной жизнью типы образца Санчо Пансы относятся к народной культуре. Господская же культура была, выражаясь языком П. Сорокина, скорее идеоциональной, чем чувственной, что, в частности, было заложено программой вытеснения языческих пережитков письменным христианским текстом. "Платонизм" господской культуры, ее тяготение к более или менее абстрактным универсалиям духа, контрастировал с "земными" тяготениями народной культуры, отражающей чувственный опыт бытовой повседневности. Это "разделение труда" отразилось в специфической семантике малой устной (народной) традиции и большой письменной (суперэтнической) традиции, опирающейся на императивы и презумпции монотеизма.
И вот в наше время полюса перевернулись. Верхние слои общества выступили с необычайной культурной инициативой реабилитации телесных практик и последовательной дискредитацией сфер духовно-возвышенного. Последние поставлены под подозрение новой либеральной идеологией в качестве источников опасной пассионарности, нетерпимости, политического утопизма и экстремизма. Создается впечатление, что только вечно жующий и вожделенно взирающий на торговые витрины потребитель — единственно благонамеренный член либерального гражданского общества, неспособный к бунтам и революциям. Великая же письменная культура сегодня находится на классовом подозрении у новых хозяев жизни как "не справившаяся" с задачей усмирения стихий, деидеологизацией и деполитизацией масс. Последним отведена участь самодовольных животных, живущих гедонисти¬ческими инстинктами и не задумывающихся о высших смыслах. Сфера высших смыслов демонизирована либералами как источник конфронтационной культуры, повинной во всех революционных и прочих катаклизмах недавно ушедшего века.
Народ в этой ситуации пребывает в большой растерянности. Он привык, что общие духовные смыслы и универсалии, мировоззренческие ценностные ориентации разрабатываются в рамках большой письменной традиции, которой принадлежит не только официальное монотеистическое богословие, но и национальная художественная литература, профессиональное искусство. Народ занимался своим делом — эмпирическими практиками, которые за него некому было осуществлять, — но он при этом никогда не приписывал этим чувственным практикам целиком самодовлеющее значение. Он давно уже понял, что сфера прекрасного и возвышенного выходит за рамки народного фольклора и требует профессиональных усилий специалистов современного духовного производства. И вот внезапно эти самые специалисты объявили себя адептами инстинктивной телесности, необузданной чувственности, самодовлеющей сферы "желания". Причем сфера "телесных практик", попавшая в ведение постмодернистских технологов, немедленно теряет содержащуюся в ней рациональность. Ведь речь идет не о практиках материального производства или быта, в которых чувственный опыт выступает как нечто достаточно дисциплинированное и подчиненное смыслу. Теперь речь идет о том, чтобы "растормозить" инстинкты, иными словами, выпустить на волю таящиеся в чувственности силы хаоса. Чувственность становится орудием сил нигилизма, порученцем ниспровергателей морали, союзником кругов, намеренно играющих на понижение. Это не чувственность как элемент естественной среды или прибежище здравого смысла, страшащегося зауми; это чувственность технологизируемая, взятая напрокат мастерами разрушения и принижения, которые вводят ее в свои выстраиваемые системы дезориен¬тации, деморализации и "пиара".
В условиях такого "предательства духа" со стороны интеллектуалов народу предстоит пережить и переосмыслить многое. Прежде между его сознанием и сферой транслируемых текстов профессиональной духовной культуры если и имелся барьер, то преимущественно количественный. Вкусы широкой публики необходимо было подтягивать до усвоения высокой культуры и подлинного искусства, что прямо предусматривалось программой Просвещения. Но при этом между народом и сферой профессиональной духовной культуры не стоял барьер принципиального ценностного неприятия. Напротив, народ видел в этой культуре присутствие незримой Церкви, несущей миру высшие ценности и в нашу "пострелигиозную" эпоху. Даже в советское время, когда пространство письменного текста было основательно загрязнено насильст¬венным внедрением вымученной "идейности" и пропагандистской трескотни, тем не менее оставались широкие сферы, в которых народное сознание находило не вымученные, а подлинные, искомые им самим смыслы и образы, беспрепятственно себя с ними идентифицируя. Таковы были лучшие образцы советской лирической песни, музыки, литературы, кинематографа. Народ в них видел сублимацию собственного опыта, достигшего рафинированных форм, благонамеренно обработанного в духе принципа "искусство служит народу".
Сегодня мы имеем нечто прямо противоположное. Сегодня не в одной сфере транслируемого профессионального текста народ не находит подтверждения ни своего опыта, ни своих ценностей, ни своих ожиданий. Там примитивная чувственность, которая присутствует в насыщенных порнографией фильмах, в сценах насилия, в бесконечных телебоевиках, разумеется, легкодоступная пониманию для профанного массового сознания, но тем не менее процесс идентификации с нею остается заблокированным. Народ ощущает, что это — не его чувственность, что ему предлагают духовную ценностную капитуляцию, требуют богохульства. Дело в том, что "телесность" сама по себе никогда не может стать народом-субстанцией, скрепленной традицией и общими, не всегда проговоренными смыслами и ценностями. Телесность "номиналистична" и индивидуалистична, она по-животному разъединяет, а не объединяет, и потому всякие капитуляции перед нею, забвение духовных и ценностных приоритетов приводит к превращению народа в толпу одиночек и в конечном счете — в придорожную пыль. Это вполне устраивает тех, кто ведет глобальную гражданскую войну с народами и перечеркивает великий принцип народного суверенитета в политике, в опыте государственного и культурного строительства. Но это не может устраивать сами народы, равно как и тех профессионалов духовного производства, которые осознают, что без народа их деятельность в конечном счете утрачи¬вает всякий смысл, как церковь утрачивает смысл, не имея прихожан. Уже сегодня мы имеем свидетельства неслыханного кризиса духовного производ¬ства, связанного с катастрофическим падением тиража серьезных журналов, книг, театральной и кинематографической аудитории. Постмодернистская "телесность" как новое кредо профессионалов духовного производства не расширила, а сузила ареал Слова (с большой буквы), равно как и привела к многозначительному понижению статуса интеллигенции. Уточним понятия: здесь имеется в виду не материальный статус, который может интересовать интеллигенцию в не столько профессиональном, сколько в обыденном житейском смысле, а то, что относится к духовному первородству, к влиянию интеллигентского сословия как несущего отсвет древних функций священства и пророчества.
Выход, по всей видимости, состоит в том, чтобы заново превратить церковь в центральный институт, вокруг которого сосредоточивалось бы профессиональное производство "текстов культуры". Только церковь, прочно связанная с великой монотеистической традицией, может отбить нынешний "реванш телесности" и разнузданной чувственности и спасти человечество от впадения в скотоподобное состояние. И, конечно, при этом речь идет не о многочисленных новых церквях "нетрадиционных" религий, в большинстве которых постмодернистская телесность еще раз торжествует свою победу над духом, а именно о традиционной церкви великих монотеистических религий. Если народно-демократические движения и революции XIX—XX веков протекали как антицерковные, направляемые атеистической интеллигенцией, то глобальные народные движения нового века, несомненно, ознаменуются возвращением к "фундаментализму".
Великая монотеистическая традиция — вот единственная оставшаяся у человечества гарантия грядущего духовного восстановления и возвышения. Ей предстоит выполнить по меньшей мере три задачи. Первая из них — отбить накат вестернизации, грозящий народам осажденного "Юга" полной деморализацией и декультурацией. Компрадорские элиты, взявшиеся реформировать и модернизировать свои страны по западному образцу, отбивают у населения культурную память о собственном великом прошлом, собственной великой письменной традиции, но при этом они так и не обеспечили сколько-нибудь полноценную причастность к западной великой письменной традиции. В результате народы рискуют оказаться вне великой культурной традиции вообще. Церковь как институт только и может взять на себя задачу преодоления кризиса посредством нового обращения к великой письменной традиции. В восточнославянском регионе это, главным образом, традиция "греческая", православная, связанная с восточной патристикой; в тюркском, иранском, арабском регионах — традиция мусульманская; в Индостане и на Дальнем Востоке — индо- или конфуцианско-буддийская. Эти традиции позволяют, с одной стороны, преодолеть нынешний рецидив этноцентризма, архаичной племенной морали, ибо великие письменные традиции изначально создавались как суперэтнические духовно-ценностные синтезы, а с другой стороны, могут стать основой не имитационных, а подлинных модернизаций, учитывающих собственные возможности и специфику.
Вторая задача — вернуть социальные прерогативы народа, незаконно оспоренные и отвергнутые глобализирующимися элитами, поменявшими народ в качестве суверена на других "суверенов", в первую очередь на американцев. Во всех монотеистических традициях народу отводится особая, незаменимая роль "исполнителя завета" и защитника святой веры от хулителей и осквернителей. Здесь каждый народ выступает как избранник Божий, которому доверена высшая миссия. Либералы лишили народ статуса носителя миссии и в этом отношении сделали больше в деле разрушения самих основ цивилизации, чем все прежние богоборцы, вместе взятые. Логика церкви как социального института ведет к новой реабилитации и народа как конечной субстанции земного бытия, в которой святая вера находит свою земную опору и защиту. Все остальные сугубо светские институты сегодня работают в логике последовательной социальной и духовной экспроприации народа. Только церковь, восстановленная во всех своих амбициях организа¬тора и водителя народной жизни, способна отстоять права народа. Вокруг нее станет сосредоточиваться новое "народничество" тех кругов интеллигенции, которые еще сохранили свою связь с собственной великой традицией и не готовы участвовать в играх компрадорского глобализма.
Третья задача монотеизма — заново утвердить духовные приоритеты, о чем подробнее уже говорилось выше.
В заключение осталось сказать о "большом государстве" бедных, которое эмпирически и мистически связано с "большой церковью" монотеизма. Главное мое предположение состоит в том, что "Юг" в своем противопостав¬лении "Северу" как глобальной партии богатых в конечном счете образует единое интернациональное государство. Сегодня все твердят об интеграции, напирая в основном на экономические соображения и приоритеты. Но приоритеты победы в гражданской войне, без чего народам "Юга" угрожает участь опускаемого и истребляемого мирового гетто, поважнее экономических. Здесь — ключ к содержанию грядущих интеграционистских программ народов, ведущих свою великую оборонительную войну. Перед лицом глобального наступления богатых, а также с учетом всей логики постмодерна, сулящей передачу не только материальных, но и духовных благ цивилизации пресыщен¬ному истеблишменту, все национально-государственные различия и перегородки между народами теряют серьезное значение. В ходе новой глобальной социальной поляризации на планете все четче выступают на одной стороне контуры единой компрадорской, или "постмодернистской", элиты, которая больше никому не служит, кроме самой себя, и на другой стороне — контуры единого экспроприированного народа. Этому единому народу требуется и единое интернациональное государство-защитник.
Только дальнейший ход начавшейся глобальной гражданской войны покажет, какие конкретные формы примет интеграционный процесс, в ходе которого будет созидаться единая государственность бедных на планете. Скорее всего, процессы будут протекать по модели так называемого "инклу¬зивного" федерализма, или конфедерализма. Иными словами, значительная часть функций, связанных с выполнением сугубо внутренних задач, останется за прежними институтами национального государства, тогда как новые функции, связанные с объединенной обороной, объединенной системой защиты более слабых экономик, комплексными интернациональными програм¬мами социального развития и просвещения, станут передаваться инстанциям, воплощающим коллективную интернациональную волю "Юга" как планетарной народной общности.
Как известно, в рамках исконной организации индоевропейцев лежит триада: жрецы — пахари — воины. Воины, представленные временно отделенным от остального общества юношеством, жили на границах племени. Именно эта пограничная общность будет вероятней всего в первую очередь интернационализирована в качестве совместных "стражей" большого "Юга". Экономическая интеграция "пахарей" пойдет следом, создавая единое хозяйственное пространство и единые планируемые на интернациональном уровне народнохозяйственные комплексы. Что касается интеграции "жре¬чества", ведающего сакральными смыслами, то она будет происходить в форме все более интенсивного диалога конфессий, координации межконфес¬сио¬нальных программ воспитания и просвещения юношества, совместного отпора волне духовного нигилизма, идущего от атлантического "Центра".
Нигилизм на наших глазах меняет свой смысл, превращаясь из стихийного процесса, заданного логикой секуляризации, эмансипации и культом чувственности, в сознательно используемое средство духовного разрушения противника. Не случайно те самые круги, которые постоянно указывают на угрозу мусульманского или православного фундаментализма, вполне спокойно принимают протестантский или иудаистский фундаментализм. Против "враждебного" фундаментализма мобилизуется пропагандистский фронт, равно как и всеразрушительная постмодернистская "ирония", тогда как "свой" фундаментализм укрывается под защиту в качестве чего-то не обсуждаемого перед лицом "чужаков".
Но именно поэтому дело отпора нигилизму становится не факультативным, а государственным делом отстаивающего свои права и интересы "Большого Юга". Большое социальное государство интегрированного "Юга" не будет, вопреки идеологическим рекомендациям либерализма, нейтральным ни в социальном, ни в ценностном отношении. В социальном отношении оно будет "предпочитать" тех, кто несет основные материальные тяготы, одновременно нуждаясь в дополнительной социальной защите; в ценностном отношении оно будет предпочитать приверженцев великой монотеистической традиции, которая, как показывает новейший опыт, является, может быть, последним духовным прибежищем человечества, единственной страховой гарантией от возвращения в "инстинктивную" дикость и социал-дарвинистское варварство.
Все здесь написанное может всерьез испугать людей, испытавших на себе крайности государственного социального патернализма или партийно-государственной идеологической опеки. Но люди в реальной истории никогда не выбирают между "во всем устраивающими" или "во всем не устраиваю¬щими" вариантами, между совсем плохим и оптимальным. Реальный людской выбор на нашей грешной земле, которой не дано превратиться в рай, пролегает между вовсе не приемлемым или приемлемым хотя бы частично. Деформация современного интеллигентского сознания в его нынешней "правой" фазе, как и деформация его в бывшей "левой" фазе, состоит в том, что сравнивают не реальности либерализма с реальностью социализма, а либеральную утопию с былой социалистической реальностью (как некогда "левые" сравнивали с капитализмом не реальный социализм, а "безупречную" социалистическую утопию). На фоне либеральной утопии мои прогнозы могут показаться слишком жесткими, чреватыми непосильными испытаниями для нынешних демобилизованных "юношей Эдипов" и неврастеников постмодерна. Но на фоне либеральной реальности — той, которую либеральные реформаторы уже уготовили людям, и в особенности той, которую они, судя по их поддакиванию мировому агрессору и его человеконенавистническим "глобальным инициативам", уготовят человечеству завтра, предложенный прогноз обретает совсем другой вид и смысл. Вчерашние глашатаи "плюра¬лизма", "толерантности" и "общечеловеческих ценностей" сегодня заявляют о себе как партия безжалостных социал-дарвинистов, расистов и прямых подстрекателей глобальной гражданской войны с "неприспособ¬ленными".
Перед лицом этой реальности безжалостного глобального наступления на жизненные права простых людей во всем мире, на их право сохраниться в истории, а не стать жертвой сознательно организованного "естественного отбора", логика выбора делается, увы, значительно более жесткой, чем можно было предполагать еще недавно. Либо "неадаптированное большинство" человечества заново мобилизуется, выработав эффективное средство самозащиты, либо его ожидает участь гетто в новой системе глобального апартеида. Причем не следует думать, что мобилизация, со всеми ее жесткими организационными технологиями, будет происходить только на блокированной периферии мира, на "большом Юге". Сегодня опережающими темпами она происходит в господском стане, в либеральном "центре мира". Достаточно посмотреть на то, как уже сегодня правители США мобилизуют американское население, лепя из него тупо-доверчивую, "всецело внимающую" и "беззаветно преданную" массу. В ход идут не только обычные средства пропаганды, но и невиданные еще в истории провокации, призван¬ные создать атмосферу тотального страха и тотальной озлобленности. Таким образом, либеральная утопия, с ее ожиданиями безграничной толерантности и плюрализма, ни в каком из нынешних полюсов мира не находит реальных подтверждений. Ее реальное назначение — целиком пропагандистское, направленное на то, чтобы как-то оттянуть момент истины и притупить у людей чувство исторической реальности.
Автор задавался прямо противоположными целями. Он исходил из презумпции быстротекущей истории, которая нуждается в наших своевре¬менных прозрениях, чтобы не стать безнадежно катастрофичной.



Автор:
Панарин Александр Сергеевич
Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой политологии философского факультета МГУ, директор Центра социально-философских исследований Института философии РАН.




__________________
Turkculuk. Muasirlik. Islamcilik.
Если Бога нет - то все позволено. (Ф.М. Достоевский)

Turku Kettola вне форума   Ответить с цитированием